Русская Освободительная Армия

Мелетий Александрович Зыков — одна из центральных фигур в Русском Освободительном Движении. Считается, что его влияние было значительным при переговорах с немецкими властями, когда надо было убеждать их в необходимости политического подхода к русским антисталинистам, а также в составлении некоторых ключевых документов Русского Освободительного Движения. Он был весьма одаренной личностью, и Власов его очень ценил, говоря, что в СССР почти не осталось людей столь высокого интеллектуального уровня, поскольку Сталин уничтожил большинство из них. Тем не менее о подлинной личности Зыкова и его происхождении известно очень мало, и он остается скорее весьма загадочной фигурой. Он был скрытным и чрезвычайно осторожно вспоминал о своем прошлом даже под действием алкоголя.

games to play

Зыков говорил, что ему около 40 лет, хотя многие его сподвижники считали, что он выглядел моложе. По одним сведениям отец его был торговцем из Одессы, по другим — малоизвестным литературным критиком меньшевистских взглядов из Екатеринославля. Согласно другому свидетельству, Зыков поначалу представлялся как Мелетий Евлампович и лишь позднее заменил Ев-лампович на Александрович. Поскольку имя Евлампий часто встречается в церковных кругах, первоначальное отчество Зыкова могло означать, что он — выходец из духовной среды. По словам самого Зыкова, во время гражданской войны он был политкомиссаром. Позже он стал литературным критиком, преподавал в Москве в Институте им. Герцена и публиковал в различных изданиях статьи о русской литературе века. Зыков также говорил, что в качестве журналиста сотрудничал в «Известиях» при Бухарине. Говорят, что он женился на дочери наркома просвещения А.С.Бубнова и вращался в высших партийных сферах. По его словам, когда Бухарин был исключен из партии, он сам был арестован и отправлен в концлагерь на Магадан. Когда разразилась война, его выпустили на фронт.
Подробностей о том, как Зыков попал в плен к немцам, мало. Как будто он сдался в плен под Батайском, в Ростовской области, в 1942 году Зыков говорил, что он был политкомиссаром батальона, но некоторые его коллеги сомневались в правдивости этого утверждения. Он производил впечатление человека, привыкшего отдавать приказания, и, возможно, занимал более высокий командный пост. Неясно, что с ним произошло после того, как он попал в плен. Согласно одной версии, он написал меморандум о политическом аспекте военных действий, в результате чего его немедленно вызвал Геббельс. Согласно другой версии, он произвел большое впечатление на офицера разведки группы армий «Юг» фон Фрейтаг-Лорингхофена, который назначил его в «Вермахт Пропаганда». По назначении туда он написал детальный технический доклад о состоянии советской экономики, и многим это дало повод предполагать, что он был специалистом в этой области. Зыкова затем использовали в департаменте «Вермахт Пропаганда», отчасти под начальством полковника Мартина, а отчасти — главы русского Отдела капитана фон Гроте.
С Власовым Зыков встретился на Викториа-штрассе в Берлине и был связан с развитием «власовского» движения с самого его зарождения. В декабре 1942 года, в разговоре с другим будущим власовцем — полковником Поздняковым Зыков как будто уклонился назвать имя будущего возглавителя Русского Освободительного Движения. Это могло означать либо что Зыков не доверял Позднякову, либо что, кроме Власова, возможными потенциальными лидерами движения рассматривались и другие генералы, и Зыков был в курсе этих обсуждений, то есть пользовался доверием немцев. Принято считать, что Зыков заново переписал немецкий проект текста, позднее ставшего Смоленской декларацией. Говорят также, что Зыков играл главную роль в составлении власовского Открытого письма. Из обоих документов явствует, что их авторы обладали большей политической проницательностью и тонкостью, чем это можно видеть в других заявлениях Русского Освободительного Движения. Для проведения идеи, что Остполитик должна быть изменена коренным образом, нужно было не только разработать программу, приемлемую для советского населения, но и быть осмотрительным по отношению к нацистской цензуре. Во время своих поездок по оккупированным территориям Власов не особенно учитывал последний фактор. Тон некоторых его выступлений был чрезвычайно патриотичным, тогда как Зыков при составлении Смоленской декларации и Открытого письма определенно отдавал себе отчет, какими приемами можно обойти требования нацистской идеологии. Подход Зыкова к политике был прагматическим. Он обладал редким среди его современников пониманием нацистской идеологии и весьма едко отзывался о нацистском мировоззрении. Тем не менее, для того чтобы сдвинуть русское начинание с мертвой точки, он готов был идти на какие-то компромиссы с нацистами. Он надеялся, что здравый смысл может восторжествовать, и если немецкие власти убедятся, что народ в значительной степени поддерживает политическую трактовку Остполитик. то они дадут Движению возможность развиваться.
Зыков всеми средствами поддерживал опубликование Смоленской декларации и якобы заявил: «Теперь джинн выпущен из бутылки и пусть они попробуют загнать его обратно внутрь». В то же время Зыков не слишком оптимистично смотрел в будущее и давал 30 процентов, что немецкие власти их обманут, 30 — что их ликвидируют Советы, 30 — что предадут союзники, и только 10 шансов отпускал на успех.
Зыков стал редактором «Зари», газеты, выпускавшейся для гражданского населения. Он старался сделать эту газету действительно интересной для русских, а не просто предлагать читателю русский перевод немецкой пропаганды. Считается, что именно Зыков изобрел метод буквального цитирования «Фелькишер Беобахтер», когда немецкие цензоры требовали, чтобы «Заря» публиковала нацистские идеологические статьи. Зыков, видимо, был талантливым журналистом, и его коллеги вспоминают, как он диктовал целые выпуски «Зари», начиная с редакционной статьи и кончая «письмами читателей», всего за несколько часов. Несомненный талант и опыт Зыкова в журналистике подтверждают его слова, что до войны он был журналистом.
Зыков был человеком незаурядным, талантливым, и его сторонники вспоминают о его ораторском даровании. Власов явно уважал и ценил Зыкова, а многие из подчиненных Власова недолюбливали властную и резкую манеру обращения Зыкова. Власов, по-видимому, горевал об утрате Зыкова, особенно в момент составления Пражского манифеста, так как чувствовал, что составителям недостает зыковского мастерства и опытности. В военные годы Зыков женился на русской эмигрантке из Югославии. Через нее он встретился с представителями Драже Михайловича. Отсюда зародился план, согласно которому в конце войны части КОНР надеялись объединиться с отрядами Михайловича и после падения Третьего Рейха засесть и защищаться в горных районах Югославии.
Скорее туманные сведения о прошлом Зыкова повели к ряду догадок о его подлинной личности. Б.И.Николаевский считал, что его настоящее имя было Н.Мосивич, но в бумагах Николаевского больше нет ничего ни об источнике этих сведений, ни каких-либо дальнейших подробностей о Мосивиче. Согласно другой теории, Зыков был в действительности литературным критиком Вольпе. Статья о Вольпе в Литературной энциклопедии указывает годом его кончины 1941-ый, но о месте смерти говорит довольно туманно: «Близ Ленинграда». Это может служить подтверждением перехода Вольпе к немцам.
Много обсуждался также еще один вопрос: не был ли Зыков евреем? Некоторые считают, что у Зыкова были еврейские черты лица, согласно другому утверждению, Зыков в Дабендорфе никогда не пользовался общей баней, а только отдельной ванной комнатой, именно для того, чтобы скрыть свою иудейскую принадлежность. Если Зыков был евреем, то можно только строить догадки, каким образом он так долго выжил при немцах, и, вместе с тем, это может объяснить его внезапное исчезновение в 1944 году.
Исчезновение Зыкова окружено такой же тайной, как и его прошлое. Летом 1944 года офицер СС д'Алькен, придя к убеждению, что власовское начинание будет быстро развиваться, планировал пропагандную кампанию на Восточном фронте, целью которой было интенсифицировать дезертирство из Красной Армии. Зыков намечался в качестве одной из ключевых фигур этого проекта. Накануне отъезда на фронт Зыкова вызвали к телефону. Он жил в деревне под Берлином, и в деревне был всего один телефон. Зыков со своим секретарем Ножиным вышел из дома для того, чтобы ответить на телефонный вызов. Ни Зыков, ни Ножин больше не вернулись. Рассказывали, что Зыкова встретило двое в штатском и после возбужденного разговора все четверо сели в машину и уехали. Д'Алькен и Деллингсхаузен наводили справки, но служба безопасности не оказала большой помощи, и никаких следов Зыкова или Ножина так и не было обнаружено. Хотя некоторые считают, что Зыков был похищен НКВД или даже сам был советским агентом, похоже, что эти версии — плод воображения. Наиболее правдоподобное объяснение то, что СД решило ликвидировать Зыкова как еврея и марксиста. Если это так, то этот инцидент еще раз служит наглядной иллюстрацией противоречий в нацистской политике. В то время как один отдел СС хотел использовать Зыкова в целях военной пропаганды, другая ветвь службы безопасности считала его влияние нежелательным и разлагающим.
Современники Зыкова, как правило, считают его выразителем и центральной фигурой «левого крыла» Русского Освободительного Движения. К сожалению историков, он не оставил письменных материалов, отражающих его взгляды, и, видимо, не распространялся о своих убеждениях сколько-нибудь пространно. Самое подробное изложение взглядов Зыкова можно найти у Михаила Китаева3 , одного из сотрудников Зыкова по газете «Заря». Но не все современники и коллеги Китаева разделяют его мнение о Зыкове. В одном из своих трудов Китаев говорит, что Власов ненавидел Зыкова. Это не подтверждается никакими другими рассказами Китаева о Русском Освободительном Движении и опровергается другими свидетельствами о дружбе этих двух людей. Тем не менее, Китаев, кажется, разделял взгляды левого крыла Русского Освободительного Движения, и его суждение о зыковских взглядах особенно важно потому, что большинство из тех» кто разделял эти позиции, не оставили подробных записей о своих взглядах.
«Левый фланг» Русского Освободительного Движения — это те его члены, которые принимали захват власти большевиками и боролись за политические цели эпохи гражданской войны. Позиции этого левого крыла были сходны с позициями бухаринского правого крыла оппозиции. Иными словами, левофланговцы принимали многие аспекты советского общества, но допускали и возможность критики тех или других мероприятий. В частности, их обвинительные речи о том, что быстрая индустриализация влечет много страданий для населения, определенно сходны с позицией Бухарина.
Эмигрант первой волны и член НТС Казанцев считал левофланговых власовцев наилучшими представителями русского большевизма и на основе их высказываний думал, что даже среди советской интеллигенции в 30-е годы они стали редкостью. Они продолжали ориентироваться на революционные настроения ранних лет и считали, что ленинизм, каким он был перед гражданской войной и во время нее, и есть подлинное лицо коммунизма.
Об отношении Зыкова к Февральской и Октябрьской революциям мнения расходятся. Характеристика его как марксиста-бухаринца как будто предполагает, что Октябрь 1917 он считал подлинным началом перемен и прогресса. Некоторые считали его меньшевиком, а если это так, то навряд ли он принял с энтузиазмом захват власти большевиками. По мнению Китаева.3ыков соглашался, что, в некотором смысле. Февраль 1917 года положил начало переменам.
Основываясь на свидетельствах, согласно которым Зыков реалистично подходил к вещам можно думать, что он мог соглашаться с компромиссным решением этого вопроса, который, несмотря на свою теоретичность, вносил много разделений между русскими. Китаев утверждает, что и Февраль, и Октябрь 1917 года следует рассматривать как составные части народной революции, которой еще предстоит выполнить все обещания, данные народу. Несмотря на такой компромисс в вопросе нравственного оправдания революции, Зыков не собирался идти на компромисс с эмигрантскими чаяниями о реставрации, будь то монархического строя, будь то чего-либо сродного Временному Правительству. Зыков был продуктом советского общества и считал, что возврат к прошлому невозможен.
Он думал, что важнее делать краткосрочные тактические ходы, чем ставить долгосрочные идеологические цели. Первой необходимостью он признавал превращение Русского Освободительного Движения в жизнеспособное предприятие, и к этой цели он был готов идти постепенно, шаг за шагом. Он содействовал созданию Русского Комитета и опубликованию Смоленской декларации еще до того, как немецкие власти дали на это свою санкцию. Он надеялся, что когда существование координирующего центра антисталинской оппозиции получит широкую огласку, все начинание приобретет собственный автономный импульс, и немцы будут вынуждены дать ему зеленую улицу, поскольку уже не смогут пресечь эту деятельность. Точно так же Зыков был готов идти в какой-то мере на компромисс с нацистской пропагандой, как это явствует из текста Смоленской декларации, если это даст Русскому Освободительному Движению возможность развиваться. В этой политике поэтапного развития Зыков отличался от многих своих коллег, которых больше волновали вопросы этики и крупномасштабные цели. Штрик-Штрикфельдт считал его в этом отношении нетипичным явлением и более «западным», чем некоторые его сподвижники. Согласно Китаеву, Зыков видел в Русском Освободительном Движении продолжение целой цепи попыток осуществления демократической свободы. В этот ряд исторических аналогий Зыков включил не только декабристов и революционных теоретиков века, но и углублялся в историю еще дальше — к правлению новгородского вече, к Стеньке Разину, Хмельницкому и Пугачеву. Зыков даже приводил примеры из такого далекого прошлого, как эпоха Ивана Калиты.
Хотя можно оспаривать толкование этих исторических примеров, Зыков здесь проявлял тонкое политическое чутье: таким образом Русское Освободительное Движение обретало свое место в исторической перспективе, а участники его — что было для них чрезвычайно существенно — чувствовали, что они не только не одиноки, но вливаются в непрерывный преемственный поток свободолюбцев. Такой прием также подчеркивал национальный характер Русского Освободительного Движения и доказывал участникам, что Движение не есть лишь порождение германской пропаганды.
Вместе с тем Зыков считал, что, несмотря на разрушительную сторону сталинизма, советская система в целом имеет и положительные аспекты. Такой подход должен был служить противовесом эмигрантскому воззрению, будто все, что происходило в России после 1917 года, носит лишь отрицательный характер; ясно, что такой подход не мог удовлетворить тех, кто боролся за новое государство или сам был продуктом новой системы. Зыков, по-видимому, имел большое влияние на своих сторонников, и, хотя он исчез до составления Манифеста КОНР, его заместитель Н.Ковальчук (псевдоним — Н.Гранин) сумел, видимо, стать выразителем так называемой «зыковской линии». Считается, что Ковальчук вместе с Г.Н.Жиленковым был одним из составителей Пражского манифеста.

Г.Н.Жиленков

О роли и характере Георгия Николаевича Жиленкова мнения расходятся. Из беспризорника Жиленков вырос до секретаря райкома партии Ростокинского района Москвы. В этом районе расположен целый ряд крупных промышленных предприятий и учебных заведений и население его доходило до 400.000. В результате Жиленков обладал солидным административным опытом и был самым видным партийным деятелем, принявшим участие в Русском Освободительном Движении.
Когда разразилась война, Жиленков стал политкомиссаром и членом военного совета то ли 32-ой армии, толи 24-ой армии. Когда командир погиб, Жиленков на короткое время принял командование частью. Он был взят в плен осенью 1941 года, сумел скрыть, что он — политический комиссар, и смог выжить благодаря тому, что устроился водителем в немецком транспорте снабжения. Когда он был наконец опознан, его направили на Викториаштрассе. Похоже, что там он провел лишь недолгое время, но оказался связанным с Бригадой Осинторф (РННА), прежде чем присоединился к Власову. Жиленков, которому было немногим за тридцать, стал редактором «Добровольца». Эта газета предназначалась для русских, служивших в Вермахте. В период составления Пражского манифеста Жиленков был, по-видимому, одним из главных посредников между немецкими властями и русскими. Он возглавлял Отдел пропаганды КОНР и был официальным редактором газеты КОНР «Воля народа» как политически ответственный за газету, хотя фактическим редактором ее был Казанцев. Казанцев уважал его способности и ладил с ним. Некоторые из его подчиненных считали неудачным его назначение заведующим Отделом пропаганды, ибо по своему советскому воспитанию он привык иметь дело с единообразной идеологической системой, а не с разнообразием в общественном мнении, существовавшим за пределами Советского Союза. В частности, Жеребков считал, что для распространения взглядов Русского Освободительного Движения Жиленков должен был использовать контакты со старой эмиграцией; Жиленков же без сочувствия относился к воззрениям первых эмигрантов и, видимо, не понимал, что тут была возможность, хотя и небольшая, сделать что-то в направлении популяризации Освободительного Движения.
При всей многосторонней одаренности Жиленкова, как уже было сказано, мнения о его положении в Русском Освободительном Движении расходятся. Китаев считает, что Жиленков держался очень принципиально, ставя долг выше личных соображений и не давая разыгрываться собственным эмоциям. Другие не согласны с такой оценкой его характера. Многие подозревали его в тесном сотрудничестве с нацистами и считали, что свою роскошную квартиру он мог получить только таким путем, подчеркивая, что во многих отношениях он был типичным продуктом коммунистической партийной аристократии, «советским барином», и продолжал вести себя так же и при немецких хозяевах. Жиленков гордился своим званием генерал-лейтенанта, которое, хотя он и не имел военной подготовки, соответствовало его политическому рангу; тот факт, что он часто ходил в полном генеральском обмундировании в мало подходящих для этого местах, например, в берлинском метро, чем вызывал удивление немецкого населения, не привыкшего, чтобы высокопоставленные офицеры пользовались общественным транспортом, — подтверждает мнение, что он был несколько «напыщенным и тщеславным».
Похоже, что в 1944 году немцы хотели заменить Власова Жиленковым, но их отговорили на том основании, что Жиленков гораздо менее известен, а также является представителем ненавистного советского политического аппарата.
Трудно что-либо утверждать о политических убеждениях Жиленкова. Почти все комментаторы согласны, что он мало верил в шансы на успех власовского начинания. Некоторые считают, что Жиленков продолжал мыслить в коммунистическом духе, другие подчеркивают утверждение Жиленкова, что жизнь его в качестве партийного секретаря была невыносимой, и он радовался своей новообретенной интеллектуальной свободе. Он говорил, что в Москве он чувствовал себя в постоянном напряжении, поскольку ему приходилось непрерывно восторгаться сталинским режимом, иначе говоря, жить ложью. Когда его взяли в плен, он был поражен, увидев, насколько партия непопулярна в народе.
Тем не менее, даже если Жиленков обнаружил, что его жизнь в качестве партийного секретаря основывалась на ложных посылках, это не означает, что он полностью отверг марксистское мировоззрение. Напротив, подобно Зыкову и как продукт советского общества, он не был склонен перечеркивать огульно всю систему.
Жиленков был казнен вместе с Власовым.
В.Ф.Малышкин
Генерал-майор Василий Федорович Малышкин — фигура гораздо менее спорная. Он был помощником Власова и стал главой администрации КОНР. О нем говорилось, что он сын либо инженера, либо бухгалтера. Возможно, он служил в царской армии, но во время гражданской войны вступил в Красную. По окончании военной академии он был оставлен при ней в качестве преподавателя. В 1937 году стал начальником штаба сибирского военного округа. В феврале 1938 года Малышкин был награжден орденом «За заслуги», но в июне 1938 года его командир Великанов был арестован и расстрелян за предполагаемую причастность к делу Тухачевского. Малышкин также был арестован, и его пытали, чтобы вырвать у него «признание» и вовлечь некоторых его товарищей. Говорят, что Малышкина несколько раз приносили обратно в камеру в крови и без сознания, но он не поддался требованиям следователей. Впоследствии он был реабилитирован и стал начальником штаба 19-ой армии, а потом попал в плен в 1942 году в районе Вязьмы.
Малышкин был решительным противником сталинского режима, который обманул все его надежды, он остался убежденным русским патриотом. Власов, видимо, высоко ставил его военные способности и, без сомнения, доверял ему как подчиненному. Благодаря его речи в Париже в 1943 году существование Русского Освободительного Движения стало известно парижской русской эмиграции. В 1944 году он объезжал русские военные части, переброшенные на Западный фронт. В апреле 1945 года Малышкину удалось вступить в переговоры с генералом Патчем, командующим 7-ой американской армией, о сдаче ему частей КОНР. Малышкин не добился успеха, части КОНР разделили участь военнопленных и позже были репатриированы.
Малышкин пользовался общей популярностью; некоторые считали его добрым, другие — замкнутым. Он был женат на балерине, широко начитан и особенно любил поэзию.
Ф.И.Трухин
Отец генерал-майора Федора Ивановича Трухина был дворянином. Брат служил в кавалергардском полку; когда началась первая мировая война, он находился в армии генерала Самсонова и был убит в августе 1914 года. В сообщении о суде над Власовым говорится, однако, что отец и брат Трухина были приговорены к смерти в 1919 году на антисоветскую деятельность.
Трухин был студентом Санкт-Петербургского университета, но служил он или нет в царской армии — неизвестно. Трухин вступил в Красную Армию во время гражданской войны и остался в ней в качестве кадрового военного. Подробностей о прохождении им службы известно мало. В 1928 году он был начальником штаба Саратовского пехотного корпуса и считался хорошим штабным офицером. В конце 30-х годов — преподавал в Военной академии им. Фрунзе, но не был партийным. Возможно, что вступление в партию затруднялось его социальным происхождением. Замечание одного из его учеников, генерал-майора Петра Григоренко, что Трухин производил впечатление «приспособленца», может быть, объясняется чувством неловкости за социальное происхождение. Григоренко не любил Трухина как инструктора, считая, что он был несправедлив в обращении с воспитанниками. Учтя то, что он узнал о Трухине впоследствии, Григоренко думает, что его оценка, может быть, неверна и была вызвана несходством характеров. Дело Тухачевского Трухина не коснулось, и к началу войны он занимал пост начальника штаба Балтийского военного округа.
Летом 1941 года Трухин был ранен и взят в плен. Он провел некоторое время в лагере для военнопленных в Хаммельбурге, затем в 1942 году был переведен в лагерь Вустрау, где вступил в НТС и стал заместителем председателя лагерного Исполнительного Бюро НТС383. Поздняков считает, что Трухин вышел из НТС в 1943 году, но это никем больше не подтверждается. В 1943 году Трухин встретился с Власовым и в апреле того же года заменил Благовещенского во главе Дабендорфской школы. С этого момента Трухин вместе с Малышкиным становится одним из ближайших советников Власова.
Трухин был человеком энергичным и трудолюбивым. Он старался лично встретиться и побеседовать с каждым «новобранцем». Современники вспоминают его военную выправку и сдержанность. У него, пожалуй, не было близких друзей за исключением полковника Боярского. Он мало распространялся о своей личной жизни, тем самым разительно отличаясь от многих своих коллег, которые вели себя более шумно и напоказ. После образования КОНР Трухин был назначен на пост начальника штаба Власова, иными словами стал «де факто» ответственным за формирование военных частей КОНР.
В начале мая 1945 года Трухин, видимо, вошел в контакт с американцами, которые требовали безоговорочной сдачи Второй дивизии. Боярскому было приказано сообщить о результатах переговоров Власову. Когда он не вернулся, Трухин отправился на его поиски, был захвачен чешскими партизанами и передан Красной Армии. Поведение Трухина в заключении было, по-видимому, образцовым. Он отказался отречься от своих позиций или принести «покаяние» и был повешен вместе с Власовым.
В.И.Боярский
Об остальных офицерах и командирах власовского окружения сведений очень мало. Полковник Владимир Ильич Боярский, который вместе с Власовым составлял письмо немецким властям, был причастен к Бригаде Осинторф, прежде чем стал сотрудником Власова. 25 сентября 1944 года Власов произвел Боярского в генерал-майоры.
Есть сведения, что в какой-то момент Боярский был адъютантом Тухачевского на Западном фронте. Но в других источниках подтверждений этому нет и сомнительно, чтобы адъютант Тухачевского избежал впоследствии чистки. После создания КОНР Боярский был помощником Трухина и участвовал в переговорах с Михайловичем о возможности создания объединенной военной силы после падения Германии. Боярский был захвачен и повешен чешскими партизанами в мае 1945 года.
М.А.Меандров
Полковник Михаил Алексеевич Меандров также был произведен в генерал-майоры в сентябре 1944 года. Он возглавил офицерское училище КОНР. Был членом НТС.6 мая 1945 года Меандров сдался американцам. К этому времени он командовал не только офицерской школой, но и остатками 2-ой дивизии КОНР. Меандров старался держать эти части в подчинении, пока не был передан советским властям в апреле 1946 года. Не понимая механизма альянса западных демократий со Сталиным, Меандров считал, что они не могут быть столь беспринципны, чтобы репатриировать части КОНР в Советский Союз против их воли. И потому он наивно призывал не бежать из лагерей, что приравнивало бы интернированных к преступникам. Меандрова впоследствии критиковали за эту его наивность, в результате которой были репатриированы и те, кто мог бы бежать и тем самым спасти себе жизнь.
В.И.Мальцев
Полковник Военно-воздушных сил Виктор Иванович Мальцев примкнул к Власову лишь на последнем этапе Русского Освободительного Движения.
Мальцев родился в 1895 году и был сыном крестьянина с Владимирщины. Во время гражданской войны вступил в Красную Армию. Потом был направлен в военную летную школу. После окончания ее — занимал ряд постов в военно-воздушных силах в Центральной Азии и Закавказье, а в 1938 году был представлен к ордену Ленина. Но в марте того же 1938-го был арестован и полтора года просидел в тюрьме. Потом реабилитирован и назначен в Ялту на пост директора санатория ВВС (Аэрофлот). Мальцев не эвакуировался с частями Красной Армии, но перешел к немцам и был назначен «бургомистром» Ялты. Он возглавил антибольшевистское движение в Крыму и Таврии и сформировал шесть добровольческих антибольшевистских подразделений. Когда весной 1943 года Мальцев услышал о Власове, он попытался пробиться к нему. Немцы дали ему понять, что дело Власова — пока только пропагандное начинание, а командующий Осттруппен генерал Гельмих обещал ему, что когда Русская Освободительная Армия станет реальностью, Мальцеву разрешат присоединиться к Власову. Мальцев был направлен в Луфтваффе (немецкие Военно-воздушные силы) и образовал там русское воздушное соединение. Позже, когда было принято решение о создании КОНР, Мальцев присоединился к Власову и командовал эскадрильей. По окончании военных действий Мальцев со своими подчиненными был интернирован во Франции, но затем, в августе 1945 года, репатриирован в Советский Союз.
Мальцев был, по-видимому, в хороших отношениях с Власовым, хотя он охотнее, чем Власов, шел на компромисс с немецкими властями, надеясь этим выиграть что-то для русских. Казнен вместе с Власовым.
С.К.Буняченко
Полковник Сергей Кузьмич Буняченко был произведен Власовым в генерал-майоры и стал командиром Первой дивизии. Сын украинского крестьянина, он вступил в коммунистическую партию в 1919 году и быстро продвинулся в рядах Красной Армии. В 1938 году назначен командиром дивизии во Владивостоке, а позже входил в состав штаба Тимошенко.
Он дезертировал к немцам в начале войны и командовал добровольческим подразделением сначала на Восточном фронте, а затем во Франции. Буняченко был сильной и волевой личностью, убежденным противником Сталина, но дальновидность его не простиралась за пределы тех военных заданий, которые на него возлагались.
Буняченко был повешен вместе с Власовым.